«Дерево надежды, стой прямо!»

Можно утверждать, что про Фриду Кало все всё знают. Репродукции её картин насчитывают миллионные тиражи, а по картинам можно прочитать ее автобиографию. Она ничего не скрывала из своей жизни. Поэтому ее картины — для зрелых людей, повидавших не только счастье, но и горе, боль, страдание.

Автопортрет стал для Фриды основным жанром, а главным сюжетом – она сама. «Я пишу себя, потому что много времени провожу в одиночестве и потому что являюсь той темой, которую знаю лучше всего». Для прикованной к постели восемнадцатилетней девушки отец смастерил специальный мольберт и повесил зеркало над кроватью, чтобы начинающая художница писала натуру, которая всегда рядом. И Фрида Кало всю жизнь рисовала себя – с кровоточащим сердцем, с никогда не рожденным ребенком, с изломанным позвоночником…

Фрида Кало заплатила за свой талант сполна. В шесть лет она перенесла полиомиелит. Болезнь иссушила правую ногу, поэтому Кало всю жизнь прихрамывала и носила длинные юбки. А в 18 лет — автокатастрофа: тройной перелом позвоночника, переломы ключицы, рёбер, одиннадцать переломов правой ноги. Кроме того, в ее живот вонзился металлический поручень. Фрида выжила, год была прикована к кровати, перенесла три десятка операций, и тогда же начала рисовать. Поэтому многие исследователи называют ее творчество арт-терапией. За неделю до смерти, переживая сильнейшие боли, она написала картину «Viva la Vida» — «Да здравствует жизнь».

Хотя в ее жизни была и любовь. «В моей жизни было две аварии: одна – когда автобус врезался в трамвай, другая – это Диего», – писала Фрида о своем муже, известном художнике, убежденном коммунисте и любителе женщин Диего Ривере. Но были и другие строчки, в своем дневнике Фрида писала: «Диего – начало, Диего – мой ребенок… Диего – мой супруг, Диего – моя мать, Диего – я сама, Диего – это все». Диего изменял жене безостановочно и постоянно. Однажды с сестрой Фриды – боль от этого двойного предательства она выплеснула в картине «Несколько царапин». Однако существовать порознь Диего и Фрида не могли – они расставались, пытались развестись, изменяли, но сходились, чтобы вновь любить друг друга. Эти мексиканские страсти словно сошли с экранов латиноамериканских сериалов, тогда еще неизвестных. Но герои еще были и убежденными коммунистами — оба верили в революцию и диктатуру пролетариата.

Фрида считала, что ее сюжеты типичны для доколумбового искусства Латинской Америки, где воображаемые миры приравнивались к мирам материальным. Художница, не смущаясь, одевалась в яркие национальные костюмы Теуантепека —потому что когда-то в этой местности царил матриархат, и эпатировала своими костюмами нью-йоркскую публику. В США Фрида приехала с мужем – коммуниста Диего Риверу пригласили расписать Рокфеллеровский центр. Из этого ничего не вышло, фрески разрушили. Но именно в США Фрида осознала свою любовь к Мексике — так появилась картина «Моя кормилица и я».

В начале 80-х началась фридомания: поп-звезды стали скупать ее картины, а мошенники подделывать их, феминистки подняли ее на щит, а модницы стали рисовать брови а-ля Фрида. Потому что жизнь ее была похожа на легенду: мексиканская экзотика и революционная романтика, бисексуальность и феминизм, трагедия и талант, болезнь и неуемная страсть к жизни. Однако последняя фраза в ее дневнике, написанная незадолго до смерти, звучит совершенно по-буддистски: «Надеюсь, что мой уход будет удачным, и я больше не вернусь».